Григорий Фролов

Директор Дома Свободной России в Киеве

Зарема Заудинова

Художественный руководитель “Театр.doc”.

«Нет выборов – есть пытки»

23-24 ноября в Киеве прошел международный фестиваль документального театра “Выбор”. Организаторы Goethe-Institut Украина при поддержке Федерального министерства иностранных дел Германии предложили зрителям три перформанса, один из которых – “Как мы пришли к власти”, независимого российского театра “Театр.doc”. Дом свободной России поговорил з Заремой Заудиновой, руководителем театра о срывах спектаклей, коммуникации со зрителем и сюжетах, которые могут тронуть каждого.

– Вы сейчас являетесь режиссером «Театра.doc»?

– «Театра.doc» сейчас – это горизонтальный театр, так как задумывалось изначально. Люди просто занимаются делом – у каждого есть право прийти что-то сделать, у каждого есть право на провал. Я занимаюсь тем, что мы называем «Отдел боли» – это документальные гражданские спектакли. Это про пытки.

– В последние годы в России много спектаклей срывали?

– На эскизе спектакля «Оюб» искали бомбу. Причем, эскиз мы делали в «Мемориале» (Правозащитный центр «Мемориал» – прим. ред.), а бомбу искали в «Доке» на спектакле «Кастинг», который вообще комедия про актеров. Конечно, они потом приехли в «Мемориал», но мы-то уже закончили.

Прошлой осенью они приходили, когда мы делали читки «Дневник Али» про Али Феруза. И тогда они пришли в другой зал, где шел спектакль 14+ «История женщин, мужчин и богов» по мифам Древней Греции. Они ничего не поняли, ушли, потом вернулись: а у вас тут кто-нибудь есть нетрадиционной ориентации? Али же открытый гей.

Со спектаклем «Война близко» уже не такая была история, просто поступили угрозы. «Война близко» – это три новеллы: дело Сенцова, дневник обычного жителя из Луганска и новелла о пропаганде в Сирии. На следующий день после смерти Угарова, он умер ночью 1 апреля, с утра нам написали: «Придем вас громить». У нас в одном зале была «Война близко», а в другом – вечер памяти, мы просто собирались все вместе. И нас пришли сторожить ребята, журналисты. Туда приходили фотографировать сотрудники «Центра Э».

Вы ведь не впервые приехали с «Театром.док» в Киев? Чувствуете ли по аудитории, что меняется реакция на ваш спектакль? Как это видится со сцены?

– Да, в прошлом году у нас уже был проект между тремя странами – Россия, Украина, Германия – как и сейчас. И до этого приезжали с отдельными спектаклями и читками. Мне кажется, нам как-то чудовищно повезло со зрителем. Он каждый раз приходит без готовых ответов и вопросов и очень внимательно смотрит. Я не знаю, как зритель меняется, но я знаю, что он очень крутой. Может быть, на «Театр.doc» идут просто те, кто знает «Театр.doc», но так не всегда бывает.

– Какой самый интересный вопрос задали зрители?

– После спектакля «Новая Антигона»… Это спектакль про матерей Беслана, которых в 2016 году очень жестко задержали в майках «Путин – палач Беслана». 6 пожилых женщин задерживали 50 мужиков и судили той же ночью по двум статьям: несанкционированный митинг и сопротивление полиции. После этого спектакля парень сказал, что у него не получается сочувствовать этим матерям: а вдруг дети, которые выжили в этом теракте, поехали и сейчас воюют и убивают украинцев? И там просто тут же подключился зал и получился диалог, киевляне разговаривали друг с другом, а мы даже еще не успели вступить в коммуникацию. В итоге, он переформулировал вопрос.: “Помогите мне разобраться, как я за общим могу видеть частное?” И тогда становится более понятно, зачем ты это делаешь: ты привозишь историю одного частного человека, беспомощного в огромном мире – и перестают работать шаблоны, то, что навешивает пропаганда, сужая мир до какого-то одного понятия. И тогда это интересно, сложно и важно.

– А какой был самый сильный отклик по спектаклям?

– Наверное, на этот вопрос невозможно ответить, потому что очень разные спектакли.

Есть легендарные спектакли, каких в России больше никогда не будет, например, «Двое в твоем доме», где играет Курочкин, гениальный драматург и актер, вообще актерский состав очень крутой. И там, естественно, все хохотали.

Был спектакль «Час 18», после которого молчали семь минут. Это про то, как 1 час 18 минут в тюрьме умирал Магнитский. И зрители не знали, что делать. Тебя это так выламывает, что у тебя нет сил хлопать. Потом уже вызывали актеров аплодисментами, но вот эти семь минут тишины… Просто тотальной тишины – никто не аплодирует и не уходит.

На спектакле «Твой календарь / Пытки» был разговор про мир вообще. Не про то, что «идет война, а вы приехали и рассказываете», а именно диалог. После каждого спектакля был диалог. А обществу, которому навязывают монолог, это дико важно. И поэтому их сравнивать нельзя. Семь минут тишины – это тоже диалог.

– Какой сюжет был в этом году наиболее показательным?

– «Пытки» и «Оюб». В основе спектакля «Пытки» идет Пензенское дело. Поэтому мы начали 18 марта, в день выборов, с лозунгом «Нет выборов – есть пытки». И дальше это был такой театральный сериал. Потом мы ездили в Питер на День города, «подарочек» привезли, поскольку там тоже пытают по Пензенскому делу. ФСБ позвонило на площадку – площадка нам отказала. В общем, это развилось в спектакль «Твой календарь», где мы просто взяли государственные праздники России, где через день силовики, менты, военные, радисты, танкисты. Это сильно: ты ничего не делаешь, ты просто читаешь праздники. И в эти праздники вмонтированы даты пыток, содержаний под стражей, смертей Угарова и Греминой, потому что это тема, которая их волновала, все их последние записи в фейсбуке об этом. И они об этом придумали два проекта – Non-fiction, который запустила Гремина, и Fiction который придумал Угаров – теперь его надо будет тоже доделать. И в основе Пензенского дела понятно, что пытки повсеместные. Последний год разговоров только о пытках, потому что вскрываются всё новые и новые случаи.

«Оюб» – одна из важнейших тем про невидимого правозвщитника, который инкогнито спасал огромное количество людей, причем, в Чечне. И то, как это дело фабриковали, как лажали на каждом этапе – забыли подкинуть траву и т.д.

У «Дока» за этот год это два самых важных спектакля. Они нам еще и в наследство достались. «Пытки» и «Оюб» запущены Греминой. Она должна была делать «Оюба», но умерла. Доделываем мы. Это дико важно для нас – потому что это тот гражданский театр и тот отдел боли, который именно в последние годы был самым важным.

Фотографии предоставлены Goethe Intitute Украина

– Каждый раз, когда происходит глобальная кампания по вытаскиванию кого-то из тюрьмы, она реализуется разными крыльями нашего общества. Компания Оюба выглядит со стороны кампанией старых правозащитников, которые тянут своего товарища, потому что, естественно, никто из более молодых правозащитников или гражданской тусовки никого из Чечни не знает. С другой стороны, старая правозавщитная тусовка очень эндогенная и неинклюзивная. Али, наоборот, занимались молодые бодрые журналисты, поскольку он сам молодой и из медиа тусовки. Это вообще другой срез гражданского общества. У меня есть ощущение, что эти вещи вообще никак не пересекаются друг с другом. Есть ли сейчас в России какой-то сюжет, который объединяет, затрагивает всех?

– Пытки. Тебя просто могут занести на улице и начать пытать, выбивать показания. Эта абсолютная вседозволенность. Власть в стране захватили спецслужбы, которым можно вообще всё. И это совершенно страшная история. А про разные тусовки я ничего не знаю. Мы просто «Театр.doc», нам важен и Али, и Оюб. Здесь, мне кажется, история про то, что Оюб действительно невидимый – если бы он был видимым медиа-персонажем, его бы просто убрали. Важно об Оюбе рассказать. Али Феруз – журналист «Новой газеты», все журналисты его знали, и не надо было прикладывать усилия, чтобы объяснить, кто это. Но это, по крайней мере, моё ощущение, из Театра.doc, где и про того, и про другого мы делали и говорили – и просто не было возможности не делать. С Али все выглядит, как акция солидарности журналистов, которые собрались в «Доке» и читали его тексты – и здесь снова был тот диалог, то противостояние моноложному сознанию. А про Оюба будет спектакль, который рассказывают. То есть, Али свидетельствовал, его уже знают, а здесь мы рассказываем про Оюба: такого-то года рождения, с такого-то года работает в «Мемориале». Во всем тексте звучит «он», и только в конце называется «Оюб Титиев».

У меня просто деформация с этими пытками: я говорю только о пытках и смертях, потому что мы весь этот год хороним и читаем «Пытки». Но мне кажется, что это повсеместная история. В Иркутске, в Москве – тайные тюрьмы, не тайные. Пытают, потому что хотят сорвать звездочки на погоны: ищут террористическое сообщество – и пытают кого-нибудь, кто украл кошелек или на самом деле его не крал, но надо как-то закрыть галочку. И нет ни социального статуса, ни способа, как бы от этого откупиться.

– А много людей воспринимают пытки как какую-то важную историю?

– Да, это понимание приходит. Еще и дело «Нового величия», где загребли детей. Хотя детей гребут уже много лет. Но тут со всех сторон вдруг открывается ситуация для людей, у которых не было вообще представления о том, как устроен суд. И ты понимаешь, что вот к тебе придут, заберут и, если тебя найдут потом, это уже классно. Егор Сковорода это хорошо сформулировал: «Чечня, Крым, Пенза, Питер, Москва, далее везде». И это уже не какая-то маргинальная тема – переворачивается сознание. Вплоть до понимания, что пытать нельзя никого. В принципе никого. Человека пытать нельзя – виновен он в преступлении или не виновен.

– А если бы «Театр.doc» захотел поставить спектакль по украинскому сюжету – какой это был бы сюжет? Сенцов всё-таки уже общий сюжет, и, думаю, в России его воспринимают скорее, как своего политзека, чем украинского.

– Меня пока ломает тема пыток: хочешь поговорить о чем-то нормальном, а всё равно говоришь про пытки. Ну, или шутишь про тюрьму. И меня волнует вот это постсоветское чекистское наследство. И спецслужбы-то вышли из одной конторы, и методы у них одни, и инструментарий у них один. И то, что чекистов не назвали чекистами для всех, то, что не было люстрации, мне кажется, сейчас мы это «едим». В России точно. Агенты КГБ просто сменили название и дальше делают то же самое. Меня лично это волнует больше всего. Но в «Доке» огромное количество людей с очень разными взглядами, с очень разным порогом боли и очень разными интересами. А меня волнует, что принесли нам ребята-чекисты в этот, казалось бы, новый мир, который оказался не новым.

И с точки зрения театра, драматургии и искусства мы ушли на сто лет назад. Мы не можем двигаться дальше, развивать друматургию. Она же движется, мир движется – а у нас мир не движется, он буксует. У нас вдруг опять то, что «дважды два – четыре» становится высказыванием. То, что ты говоришь, что пытки – это пытки, становится высказыванием художественным. Так не должно быть. Откуда оно всё пошло? Да, Болотная, которую мы провалили. 1996 год, который провалили наши родители, 1993 тоже. И куча остальных. У каждого поколения есть свой провал и своя невозможность произойти. Вот, мы не произошли. А та школота, которая вышла, которую все обвинили в том, что они ничего не понимают, она, я надеюсь, произойдет.

– Складывется впечетление, что у каждого поколения в России, есть своя «Болотная», как правило програнная. Насколько эта цикличность – не столько реальная, сколько мировоззренческая – нас всех губит?

– Я не знаю, что губит всех. За всех говорить нельзя, невозможно. Но у меня есть теория, что у полицейского государства, которое вышло из охранного отделения, ЧК-НВД-КГБ-ФСБ, огромное наследство: они передают опыт, они многое знают. Везде появились стукачи. 12 июня 1918 года была первая всероссийская конференция чрезвычайных комиссий. А сейчас 12 июня – это День России. И у них есть опыт противодействия любому протесту, потому что он зарождается каждый раз с нуля. Протест же рождается заново и не успевает повзрослеть. Нет культуры даже не протеста как такового, а критического мышления как элемента твоей жизни, когда ты делаешь усилие и сомневаешься. Жизнь – это усилие во времени. А у них больше ста лет опыт. Поэтому, наверное, они так реагируют на «Telegram» – ведь «эту штуку мы не проходили».

Мы вышли из Советского Союза. Он же строился, как утопия, а в утопии один из важнейших элементов сознания – это некритическое мышление. Человека взрослит боль, что-то происходящее. Мы вышли, но еще не приобрели привычку задавать много вопросов.

– Есть ли неформальный диалог в театральной среде между Россией и Украиной? Когда вы приезжаете в Украину, чувствуете ли вы, что это является миротворческим диалогом?

– Насчет «миротворческого» – это уже какая-то история про миссию, а как только ты надеваешь на себя миссию, ты забываешь про частного человека. И это такая сфера опасности. Те, кто рвут на себе тельняшку, кто хочет спасти Россию, обычно укатывают в асфальт тех, кто рядом. Если говорить про диалог – да, для меня очень важно выстраивать этот диалог, потому что вряд ли мы в России понимаем, какая бездна между Украиной и Россией, и как она углубляется. На дне этой бездны русские с лопатой всё ее копают. А мне важно говорить, потому что – а как еще, а с кем еще? И очень интересно работать с украинцами. Мы работаем с Андреем Маем. Максим Курочкин, гениальный украинский драматург, всегда говорит, что он вышел из «Дока» – и очень хочется это сотрудничество продолжить.

И еще надо понять про женщин на войне. Есть история про кодекс воина или что мужчина – это защтитник родины. А у женщины нет никаких таких ни кодексов, ни обязанностей, ни историй. Мы не знаем, что с ней происходит, когда она попадает в войну, как меняется сознание и что происходит потом, когда война заканчивается. И эти проекты тоже будут.

Диалог, только диалог. Монолог – это вертикаль. А мы за горизонтальный мир. И кроме нас его никто не построит.

Получайте свежую аналитику, мнения и анонсы всех наших мероприятий в Telegram: https://t.me/freerussiahouse. Смотрите наш канал на Youtube: www.youtube.com/channel/UChL36NOZdlNiDuXHfc-SQLA.

42